Айтматовская проза...

Айтматовская проза...

Мне дорог этот спектакль тем, что он был как песня, спетая на едином дыхании, в нем выражено то, что нельзя выразить словами. Я услышал шум крыльев... Так же как Кириск увидел направление полета птицы Агугук, когда душа его и ветер, и волны в одном порыве устремились к желанному берегу. А на берегу начался танец встречи юного охотника. Слез не было видно, потому что шел дождь...
Но Куриль... Куриль также вслед за безумной Пайпаткой, танцующей на похоронах сородичей, пустился в пляс. Куриль сошел с ума, когда его настигло извечное безмолвие тундры... Последними его словами: «В тундре тишина...» кончается спектакль «Ханидуо и Халерхаа».

Мы слышали этой ночью многоголосый вой собак. И на темном колымском небе шуршало, переливаясь бледными красками, и потрескивало, как костер, северное сияние. Я восторженно рассказывал русскому брату моему Гене Сотникову юкагирскую сказку о богатыре, который поднялся с охапкой дров на небо и вел схватку с быком холода, и время от времени, когда ему становилось невмоготу, сжигал поленья и звал на помощь людей с земли. А Сотников, покуривая «беломорину», все время твердил о «Жизни Имтеургина-старшего» Текки Одулока — первую книгу о Севере, которую он прочитал в детстве. А поутру в тщетных поисках могилы Семена Курилова мы наткнулись на «скачущую по облакам» шкуру лошади. Копыта ее постукивали на ветру. Это была могила табунщика, рядом с ним стоял раскрытый чемодан с вещами покойного.
В тундре самый большой зверь — человек. Он упирается ногами в ягель, головой подпирает звездное небо. А Курилю мерещится церковь — храм, который он построит на деньги, собранные от продажи шкур лисиц и соболей, и поэтому он поднимает над тундрой шест с небольшой поперечиной и видит в нем крест над золотыми куполами будущей церкви. Он слышит звон колоколов... Но юкагиры в своем глухом недоверии только в бубне шамана слышат спасение и умирают от болезней, холода и голода. А Куриль, сознанью роковому вопреки, собирает деньги для строительства церкви и готовит Ханидуо к монашеской жизни. Но все, что рождается — умирает... И нет иного закона.
Выстроить спектакль в непрерывном потоке времени, перетекающем из сцены в сцену. Как нарты, которые созданы так искусно, что они «обтекают» все неровности и не опрокидываются, и не ломаются, а эластично «изгибаясь в своих членах» остаются «на плаву». Следуя новой форме — к ритуальному театру. Заложить это на уровне инсценировки, в основе которой три ритуала: камлание шамана, ярмарка (тоже своеобразный ритуал) и крещение...

Деревня Булгунняхтах мне казалась самой красивой деревней в мире. Она стоит на высоком берегу кормилицы-матушки Лены. Посреди деревни возвышалась красная церковь, а вокруг — могильные камни со странными надписями. Я уехал мальчиком из этой деревни с нехитрым скарбом вместе с родителями в Покровск на том самом грузовике и вернулся в Булгунняхтах только через 30 лет. Деревня была, но той красоты не было. Я ехал по знакомой улице этой пыльной, разбросанной обветшалой деревни, искал и не находил того марева... И вдруг, на том самом месте, где стояла церковь, я увидел пустоту и несколько оставшихся надмогильных камней. Но самое нелепое: на месте красной цер¬кви — красные «Жигули» с развернутым женским бельем на капоте. Рядом стоял человек в джинсах с жвачкой во рту. Никаких покупателей не было.
Потускнела деревня без церкви. И память в попытке спасти деревню детства устремляется на тот пригорок, где стоял наш дом, и откуда мы скатывались на лыжах, перепрыгивая через трамплин, который оказался в последствии могилой. И к деду Шумилову, похожему на Льва Толстого, с его домашней библиотекой, и к Чойболсану — участнику Великой Отечественной войны, и к лошади по кличке Интернационал, вечно тащившей за собой бочку с водой, и к старому печнику. А дальше — детские навязчивые страшные сны...
В печку, для того, чтобы она лучше держала теп¬ло, вделана железная бочка. Когда топят, дно ее раскаляется докрасна. Я болен и развлекаюсь тем, что плюю на красный раскаленный диск и смотрю, как мелкие плевки с шипением отскакивают от нее. Однажды зимой пришел печник починить печь, и, чтобы достать глину, вскрывает половицы и копает до тех пор, пока заступ не натыкается на что-то твердое. Печник, протирая толстые стекла очков с засаленными веревочками вместо дужек, подзывает меня и показывает на провалившуюся могилу. А потом мучительный, повторяющийся сон... В проеме между двух окон — черный человек в длинном расстегнутом пальто, в белой рубашке с галстуком-бабочкой. Кто это? В нашем спектакле так одет Алампа...

Его пушкинская история любви... Его жизнь и смерть... Где найти этому объяснение?..
«Алампа, Алампа...» Приходят «новые люди» и сваливают колокольню кафедрального собора.

«...Утро нежностью бездонное.
Полуявь... полусон...
Торжество неутоленное.
Звон, печальный перезвон.
С колокольни отуманенной
кто-то снял колокола...»

В нашем спектакле интонационное пространство решено так, что Алампа все время находится в храме. Реальные действия могут происходить и на улице, но эмоционально — Алампа всегда под куполом храма...
Алампа, Алампа... Время отвернулось от бога. А в его драматургии, простой, как библейские притчи — дух народа, в его подвижничестве — христианский аскетизм и самопожертвование.
Алампа противостоит пошлости «новых веяний», духовные воззрения его не могут «трансформироваться», даже когда это будет стоить ему жизни. Он не борется ни с каким-то конкретным противником и не с самим собой, он сражается с невидимой, но страшно реальной силой... Может быть, с духами зла, как в олонхо?..
Когда мы работали над этим спектаклем, я мыслил якутский театр как «сновидческий» — мечта о снах, переходящих в явь... В хрестоматийных наших постановках («Красный шаман», «Суо´алдьы¬йа Толбонноох») присутствуют удаганки, шаманы, грезы и явь, за этими призрачными и реальными событиями есть нечто неуловимое. На наших глазах артист, играющий роль актера театра, начинает восприниматься как Анемподист Софронов. Здесь истина возникает между реальностью и иллюзией.¬ А это ведь закон театра — уловить неуловимое, увидеть незримое.
Наш профессиональный театр и в материальном, и в духовном плане начинается с Алампы. В начале ХХ века над сценой Саха театра парил купол православного храма и незримо присутствовал крест. Сегодня, в ХХI веке, над сценой нового здания Саха театра парит параболическая ажурная конструкция, которая напоминает большую антенну — радар. Кто присмотрится к ней, увидит, что она не обращена к небу открытой чашей, а сводом своим прикрывает театр, как своеобразный оберег, соединяющий космос и человека. И в этом есть преемственная связь...

 

Вернуться назад  

Иван Шакуров

И.Ю. Пестряков

Афиша

Олоҥхо театра X-с сезонун арыйар
Олоҥхо театра Xс сезонун арыйар Алтынньы 15 күнүгэр киэһэ 17.00 чаастан Алтан Сарын "Эллэй Боотур" айымньытынан...

Поиск