Импульс

«Желанный голубой берег мой...»

Все та же бесстрастная луна и созвездие Большой Медведицы, и дочка моя, сидящая на моих плечах, с изумлением открывает, что она выше чаранской изгороди, смотрит в небо и кричит первые слова этого спектакля: «´ык-´ана-а-а...» И белый лик лошади, заглянувшей мне в окно в тот момент, когда я при отсветах пламени читал у печки первые строки своей инсценировки. Он всколыхнул во мне жуткую историю про череп коня в далеком заброшенном амбаре в глухом лесу... И, как гром, сильный стук в дверь моего глухонемого друга, который, узнав о моей ин¬сценировке, посадил меня на коня и привел к озеру Бородy, где в темной воде он высветил фонариком и показал мне, испуганному, лодку-долбленку на дне озера. И первая встреча с мощной волной Балтийского моря, где мне подумалось «как же нивхи прорубались через эту стихию на длань моря?»
По внутреннему миру героев это чисто якутский спектакль. Мы играли не нивхов, мы играли поэму о самопожертвовании, о том, как человек ради спасения жизни другого, ради будущего, ради сохранения рода отдает последний глоток воды и уходит из жизни. Если актер доходит до сути произведения, искренно это играет, то получается все свое, национальное, и, в то же время, понятное всем — общечеловеческое.
Много говорили об этом спектакле, о самопожертвовании, о продолжении рода, о великом тумане бездуховности и о том, что все мы — люди планеты Земля «в одной лодке», и у нас одна судьба, но всегда была какая-то недоговоренность о самом главном, мне самому неясном...
Юный Кириск достиг желанного берега бла¬го¬даря жертве не как герой, а как результат ге¬рои¬чес¬ких поступков его близких. Они — герои, а он дра¬гоценный «результат» их жизни. Ему все еще толь¬ко предстоит. Он еще только станет героем. Но он уже есть... Он явился... Ему предстоит долгий, долгий путь, по которому он пройдет, проявляя свою волю, жертвуя собой. Ради чего?.. Может быть, ради самых простых человеческих чувств, ко¬торые, как глоток воды, становятся необходимыми для выживания в этом мире...
Я никогда не думал, что этот спектакль каким-то образом станет первой ступенькой к новой эстетике театра Олонхо...
Скорее всего, сознательно я выражал в нем идеи, созвучные нашей культуре. Дух магической Рыбы-женщины, прародительницы рода, властвует над этим спектаклем. Она, давшая начало жизни рода, есть любовь, она — путеводная звезда, она — материнское лоно, она не должна исчезнуть из жизни, не должна превратиться в красивую сказку или грезы старого бобыля. Мотивы христианских корней тоже были важны. Человек, идущий пешком по воде, был для меня так же важен, как ковш, как глоток воды, как Большая медведица и птица Агугук. Это не был спектакль умозрительно выстроенный. Языческие и христианские символы были для меня наполнены живым смыслом. Он связан с моим личным мироощущением, с воспоминаниями детства... Снег, который мы с сестрой сгребаем ковшом в старую проржавевшую оцинкованную ванну, и он искрится сине-зеленой темной влагой, отражающей бездну; звезды над головой, каких никогда не увидишь в городе, их необыкновенная ясность и яркость и тусклая лампочка, раскачивающаяся со скрипом на ветру — они рисуют мир, полный оптических чудес и мистических видений; пронзительная боль в ухе, прокушенном в ярос¬тной схватке моим соперником, мальчиком старшего возраста; бесконечная длинная якутская изгородь, на которой сижу я, босоногий, вслушиваясь в адекватное истинному течению времени, висящее в воздухе зудение комаров. Сонное царство... И как импульс к пробуждению — услышанный в этой тишине звук приближающегося и проезжающего мимо грузовика. Сполохи детского сознания... Сердце бьется, как пойманная в силки маленькая птичка, и стучит в новый мир, туда, откуда появился этот грузовик, где плывут белые пароходы больших взрослых людей, которые видят мир синими, холодными, как лед, глазами... И этот лед... Меня, маленького сонного мальчика, в четыре часа утра отец вытащил смотреть, как вскрывается река. Оглушительный разлом льда! Стремительно разрастается первая трещина, и от нее бегут, как ручейки, ветвятся другие. И вот огромные ледяные глыбы медленно громоздятся одна на другую, и вот уже вздыбленная река застыла на мгновение перед первым обвалом громады. Я ничего не слышу, кроме грандиозной музыки и бегу, бегу по берегу за большим белым пароходом, не понимая, что это причудливая игра природы складывает фигуры из льда... А потом — явь: звуки огромного количества бутылок на «пьяной» барже под Покровском — она приходит сразу после ледохода. А дальше — песни цыган, плывущих на плотах с кострами.
Дядя Ариносов, который возил воду на лошади по кличке Интернационал. Через дыру в стене, вставив желоб, заливали воду в бочку. Пока бочка наполнялась, Интернационал заглядывал к нам в окно. Однажды осенью Интернационал не привез воду, и вечером, когда мы ели суп, мама сказала, что это суп из Интернационала. Я вышел из-за стола, подошел к окну, долго стоял там и думал: как же так?..
Жеребец — вожак, которого решили забить из-за того, что у него что-то случилось с глазом. Его завели в ограду, осторожно притянули веревками к изгороди. Я видел, как дышало его тело, как вибрировали мускулы, как пульсировала кровь в жилах, под его гладкой атласной шкурой. В нем кипела горячая страстная жизнь. Мой дядя встал на колени, приставил к белому ромбику на лбу легкую тозовку. Жеребец странно притих и посмотрел на табунщика. Сухой щелчок выстрела — и я увидел, как конь рухнул на бок, и жизнь его волнами затухающей судороги ушла в землю. Я убежал оттуда.
Старая церковь, в которой показывали кино... Я смотрел его лежа на полу перед экраном. Помню, я засмотрелся на «Петра I» и не заметил, как ветер, гуляющий в щелях пола, продул мне спину.
И то высохшее странное дерево, будто скрученное ветром, на которое все мы, дети, любили лазать...
Человек идет по пути постижения смыслов до тех пор, пока не почувствует магию игры смыслов. С этого момента начинаешь ощущать бездонность мира и освобождаться от линейной горизонтальной логики существования. Стихия многомерности пространства и времени, параллельные миры и борьба таинственных сил, несущая тебя по пути таинственной целесообразности в потоках мирового океана...
Когда семя падает в землю, не знает никто...
Старое дерево можно читать, как книгу... Оно, как человек, соединяет небо и землю. Причудливое сплетение его ветвей, листва, пронизанная солнцем, и корни, глубоко ушедшие в почву ...

Вернуться назад  

Иван Шакуров

И.Ю. Пестряков

Афиша

Олоҥхо театра X-с сезонун арыйар
Олоҥхо театра Xс сезонун арыйар Алтынньы 15 күнүгэр киэһэ 17.00 чаастан Алтан Сарын "Эллэй Боотур" айымньытынан...

Поиск